?

Log in

No account? Create an account

windeyes windeyes
Previous Entry Share Next Entry
Семёнов и Птицын
1

Утро первого апреля было таким, что смотреть на кирпичные стены дома напротив было приятнее, чем на облицованные. И разбитая дорога с оконцами луж, идущая влево, выглядела привлекательнее свежезакатанной правее подъезда.

Отражая небо, серо-бурая жижа луж сделалась ярко-синей и отраженные ветки самых высоких деревьев тонко штриховали её.

Воздух, казалось, взбродил и все вокруг размагнитил. Маска двора отодвинулась и вид этой послезимней коросты вызывал дурманящую щекотку, как если хочешь чихнуть, но всё никак не чихаешь.

В общем, двор выглядел сдвинутым со своего места и слегка наклонившимся и Птицын не шёл по нему, а он сам тёк под ним, двигал его ногами.



Птицын вышел к проёму между домами. Там нежно светили ивы. Угадав довольно далеко впереди силуэт Семёнова-Вольского, Птицын тут же отступил под их свежую сень. Там он сорвал и стал мять, растирать в кашицу только что вышедший из почки прохладный листок: дело всё в том, что сегодня он в первый раз за три месяца пошел этой дорогой. И на тебе, натолкнулся на этого Семёнова-Вольского! Не ходил ведь так из-за того именно, чтоб не встречать, с самого первого дня этого года, вот уж ровно три месяца, не ходил!

2

Так же вот поздним утром встретившись во дворе, они провели почти весь тот день в квартирке Семёнова. Птицын снимал точь в точь такую же через четыре подъезда, только угловую и на последнем, пятом, а не на третьем, как у Семёнова, этаже. Она была почти что как башня, это Птицыну и нравилось в ней.

Снял он её с помощью того же Семёнова, живущего здесь последние годы. Для Птицына, человека семейного, она была исключительной возможностью чистого одиночества. Никогда и никого он в неё не приглашал.

Жена, делая понимание, не возражала: его работа все-таки не только творчество, но и бизнес, держащий их на плаву.

Семёнов же Вольский квартирку свою получив от бабушки по наследству жил в ней лет с двадцати, как в своем единственном мире, то есть почти что из неё и не выходил.

В его случае и речи не было ни о каком таком особенном одиночестве и ни о какой такой особой работе. Хотя он, как и Птицын, писал всякие тексты и порождал разные звуко-образы, но, в отличие от Птицына, ничего со своими «произведениями» Семёнов-Вольский не делал. То есть совсем. Даже наоборот, словно пользуясь своим диагнозом психического, раздавал.

Надо сказать, что, в отличие от остальных, кормившихся у Семёнова-Вольского, как минимум мелодиями и идеями – ну и ему наливающих – Птицыну от него не нужно было ничего, кроме разве своеобразного импульса, который сам он себе дать, признаться, не мог.

Импульс этот можно было назвать дозой безумия, а можно и прививкой от него. То, как отдаваться стихии без остатка и тем самым давать ей проговариваться через тебя, было дозой, которую Птицын получал и от которой тащился, когда находился рядом с Семёновым.

Оставаясь же один, он ловил себя на том, что полученная им было доза редкой чистоты и силы безумия, увы, в очередной раз на деле обернулась прививкой. От которой барьер между Птицыным и так желанным им миром, ярким и непредсказуемым, только вырос.

Хоть отблески этого мира в лице Вольского и озаряли Птицыну какие-то области в его творческих поисках, как дотошно не прорабатывал он эти места, дальше вытаптывания дело не шло.

Да, эти области заимствованного безумия расширялись, но они подпитывали лишь его оболочку, его шизотерический имидж, а не питали его самого. Птицын это отлично прочувствовал за эти три месяца, когда не мог пополнять их запасы.

И, тем не менее, он был все ещё не готов к встрече с Вольским – как видно слишком уж сильно в последний раз тот дал почувствовать цену, которую Птицыну все-равно не удастся когда-либо заплатить.

Конечно, благодаря общению с Вольским Птицын мог куда лучше определять собственные несоответствия уровню и, главное, браковать всё, что не проходило тест на безумность. Но также, по мере раскручивания своего имиджа уже до харизмы, он всё отчетливей чувствовал, что искра, полученная от Вольского в нём самом ничего не зажгла!

Похоже, за эти три месяца Птицын впервые согласился признать недоступность для него настоящих вещей.

Или, может, он впервые признал, что такой доступ ему в общем-то и не нужен?..

3

Вот оно, это первое января в квартирке Семёнова-Вольского, похожей на нишу.

Откинувшись в кресле и выпростав одну ногу, Вольский прикуривает свою папиросу, прикрывает свои крупные веки и сидит без движения так долго, будто никого, даже его самого, в этой комнате нет.

Папироса его давным-давно гаснет. Волнистый попугай, выпущенный из клетки, усаживается ему на голову.

Вольский принимается нехотя черкать по обоям огарком, не спугивая при этом со своей головы попугая.

Его росчерк выглядит пепельным человечком, то ли наскочившим на что-то невидимое, то ли застывшим в позе споткнувшегося, смотря как навести фокус.

Смазанность росчерка из-за нечеткости пепла придаёт падению человечка полную натуральность.

Пока Птицын смотрит то на споткнувшегося, то на разбившегося, Вольский берет себе на колени гитару. Перебирая струны, он извлекает мелодии, которые тают при их восприятии примерно так же, как при их вспоминании обычно растворяются сны.

Незаметно он начинает вторить этим мелодиям голосом. В нём восходящей струёй течет нежность. Невероятная, чистая, она поднимается по его голосу, как по руслу вверх, где истончается в нить, в отсвечивающую паутинку. Мерцая, паутинка эта обращается в точку и в этот момент как бы освещает пространство вокруг.

Птицыну хочется встать, что-то делать, куда-то идти. Он получает тот самый импульс ради которого и приходит.

Так он оказывается у стены, на которой висит лук из бизоньих рогов, пустой чехол от катаны и круглая деревянная цель с торчащими в ней метательными ножами.

Не прекращая петь, Вольский откладывает гитару, подходит и вынимает из цели два ножа. После чего принимается кружить по комнате в пляске шамана, по прежнему не теряя при этом со своей головы попугая и не обращая внимания на его помет в волосах на виске.

Глядя, как завороженный на ножи в руках Вольского, Птицын вспоминает, как он-было попробовал натянуть этот лук и не смог, а вот Вольский взял его и только лишь взгляд сузил, как этот лук и расхлопнулся. Только рука с тетивой мелко подрагивала.

Ножи тем временем вращаются вокруг пальцев Вольского, как привязанные, только успевая отблескивать, а потом вдруг замирают: Вольский в широком приседе держит их поднятыми над головой на манер богомола.

Отсверкнув белками от взгляда направленного куда-то поверх Птицына, Вольский сделал резкий выпад к нему и остался так на какое-то время: взгляд сквозь, лезвия над межбровьем…

Птицын тоже застывает, холодея от мысли, что Семенов-Вольский вообще-то вполне официально состоит на учете.

Вольский отступает, но затем тут же выпадает на Птицына снова – на этот раз острия оказываются у впадинки под кадыком Птицына.

И Птицын каким-то образом видит: они не дрожат.

4

После этого ноги Птицына стали как-то сами сворачивать в другую сторону от подъезда Семёнова-Вольского. Хоть это и крюк, это промозглая арка с вечной в ней лужей, это скакание там с шаткого кирпичика на кирпичик, а затем к тому же это еще и другая сторона улицы, где нет тротуара – там надо спускаться по откосу к собакам, которых выгуливают без поводков и которые Птицына почему-то сильно не любят. Они приседают и, дрожа, скалят в его сторону зубы. Каждый раз от этого волосы на ногах двигают его брюки, но все равно лучше проходить здесь, чем столкнуться нос к носу с Семеновым-Вольским.

Странно, за эти три месяца столкновений с собаками Птицын должен бы уже легко справляться с внезапностью инстинктивных испугов, но сейчас почему-то не может, продолжает стоять в полупрозрачной ивовой сени.

Ещё немного и было бы поздно, но, вдохнув запах влажной ивовой коры, Птицын в последний момент все-таки выступил навстречу Семёнову-Вольскому.

Получилось так, словно в честь первого Апреля он спрятался специально.

- Первое апреля, - так и сказал он. Громко и таким тоном, как будто это не он, а Вольский-Семёнов куда-то на всё это время запропал. И первый протянул руку.

Семёнов-Вольский, сперва откинув, как для противовеса, затылок (зачем-то на нем была тюбетейка), вывесил наконец-то свою.

Какой-то он вялый, подумалось Птицыну. Его пальцы были тугими от кашицы размятых листков, а пожатие, казалось, покрыло кисть Семенова-Вольского полностью, что конечно же невозможно.

Но Птицын всё равно посмотрел на неё, огромную, как крыло, когда они розняли руки: вены на тыльной стороне кисти Вольского, обычно такие голубые, сейчас западали, оттеняясь желтоватой каймой.

5

Размахивая увесистым пакетом – они договорились, что Птицын заодно с продуктами захватит и пива – Птицын уже шагает по тротуару назад к дому.

Он идет облегченно и с ощущением, что удалось наконец вправить жилку, которая заскочила. Дорога снова переставляет сама его ноги, протекая под ним и увлекая с собой уже сложенные корабликами навязчивые картинки.

Вот, ещё одну унесло: крупным планом тот рот Вольского, совершенно без губ, и те его ноздри, туго стянутые – их выдохи рассекали воздух с тем же присвистом, что и ножи.

А вот и этот странный эффект, когда глаза Вольского, по мере их приближения, отдалялись.

И вот – это уж совсем, как абстрактная живопись – полнейший аут Семенова-Вольского в момент, когда Птицын непонятно как видел острия ножей у ямки под его шеей. С попугаем вместо шаманского убора на голове…

Дом приближается, Птицын воодушевлён: он только что сделал открытие! Оказывается, ему так облегченно шагается из-за того, что он попадает в противотакт!

Вот оно что: не колебаться или не колебаться важно, а соблюдать себя между колебаниями! Не столько идти, сколько проходить в зазор между шагами – всё очень просто!..

Не столько быть безумным, сколько проскальзывать между собой и безумием. Так можно пройти в нём куда хочешь и уцелеть, не потеряться с концами!..

«Пока противовес под контролем ты в безопасности» - влетела, воткнулась и замерла, будто закрепив достигнутый им наконец-то баланс, мысль.

И наблюдение: на протяжении всего пути от магазина до дома ни одна из бутылок даже не звякнула о другую.

6

Судя по тому, как Семёнов-Вольский держит бутылку и как морщится, само пиво он любит не очень. И делает такой крупный глоток специально, а не от жажды.

Да это он специально так отяжеляет себя, приходит в голову Птицыну. Приводит себя в мало-мальское соответствие окружению, сейчас вот ему.

Зато папиросу Семёнов-Вольский всегда закуривает любовно. Птицын смотрит, как он обводит огнем края папиросы все время, пока спичка горит. Длинно, до блеклости огонька затягивается, аккуратно кладет поникшего безрукого человечка – спичку – на край спичечного коробка. Пепельницы у него в доме нет. Весь пепел на стенах, в виде граффити, особенно наверху, под потолком – туда мамина тряпка достанет не сразу.

Птицын встает, чтобы открыть окно и выпустить дым. Привычка следить за своим здоровьем. Талант не позволит догнать и перегнать, так позже, с годами, когда все сойдут с дистанции или капнут, это определённо позволит соблюденное в порядке здоровье.

В этом окне тот же вид, что и в его: фабрики, заводы, сортировочная в сорок полос с кучей стрелок, начало эстакады шоссейной развязки над пересадочной станцией метро.

Редкое, даже редчайшее место; он и специально его бы очень долго искал. Все, что только может быть не по человеку, здесь есть. Звуки, вибрации, запахи…

Отталкивая, отвращая от себя они заставляют собранно без раскачек и перерывов работать. Предрассветные трели трамвайного депо не дают спать проникая до самых костных мозгов. Дневной шинно-моторный гул по ночам сменяется зудом, идущим откуда-то из-под земли. Переклакиванию клавиатуры вторит перещелкивание путей.

Ещё прилично стимулирует то, что практически еженедельно диафрагма крупно дрожит от очередного похоронного марша. Выбросы и испарения, оседающие в колодцах дворов – из-за них тут очень неплохо хоронят.

С обувной едко несет клеем, с того завода, где валяются горы крученой сизой стружки - жженым металлом, фармацевтический приправляет все это чем-то острым и воспаляющим ну и в довершение это смешение прижимается плотным шлейфом тошнотины с птицефабрики, где опять начали что-то сжигать.

Так что лучше здесь особенно не засиживаться и работать без сна и отдыха быстро, но эффективно.

Так или иначе, ни одна тема в нём здесь особенно не задерживается. Птицын разделывается с любой иногда даже за день, ну максимум за неделю. Три месяца это нонсенс. Не подряд, конечно, но всё равно…

Но Семёнов-то-Вольский обитает здесь постоянно! Мог бы тоже появляться наездами, у его мамы огромная квартира с высоченными потоками, где она живёт совершенно одна. Но он и за едой к ней не ездит, она всё привозит сама. И даже папиросы ему, кажется, покупает.

Иногда Птицын думает, что Семёнов-Вольский просто культивирует свою душевную болезнь, как повод и как самый эффективный способ неделания, из которого у него и возникает столько всего…

А вон там, вдали слева, начало пустыря за путями. Вдоль них идет тропа, единственно подходящая тут для пробежек. Делая их Птицын иногда может видеть нескладную фигуру Семёнова-Вольского на пустыре. И его костерок.

Сжигать всякий сор, кажется, единственное, для чего выходит тот из дому. Склоняться над тем, что люди выбросили, рассматривать всё это с интересом, куда большим, чем разглядывал бы их самих. И неотрывно смотреть как что сгорает.

7

Глядя в окно Птицын, вдруг почувствовал, что начинает понимать Вольского. Что его ключ ко всему это уход ото всего же. Что его главная манера – приотступание, порождение разреженного пространства, выдержка незаполненной паузы.

Для неё у него всегда есть очередной длинный глоток пива и очередное подкуривание – папироса не сигарета и сама не сгорает. Над одной может исчиркать спичек десять. Времени ж у него, как всегда, просто бездна.

Также Птицын сейчас догадывается откуда у Семёнова-Вольского его фирменные шорохи ногтей по деку гитары и неподражаемые попискивания придерживаемых с протяжкою струн: Вольский любит всё сказанное напоследок, почему и нравится ему всё сгорающее, отсюда его бесконечные папиросы и костерки.

Что до пепла, то это не сама его тема, не сгорание, а лишь приложение к ней. Практический материал: все то, на чем пепел остается лежать не слетая, следует обходить стороной. Так он проговорился однажды Птицыну и тогда, помнится, ему представился тонкий лед на заснеженной замерзшей реке, который она выдает сероватым пятном.

Но сколько же пепла нужно, чтобы, поверяя, посыпать им всё вокруг! (На этой мысли Птицын резко отвернулся от окна.) Чтоб его было столько, надо просто постоянно сжигать всё, что только может быть сожжено!

8

Кухни в этих квартирках крошечные и у стола Вольского сложено наружное второе крыло, отчего этот стол выглядит карикатурой на письменный. Он заставлен пивом и на нем лежит один из так хорошо знакомых Птицыну метальных ножей. Как, разве Семёнов режет им хлеб?

Чтобы поставить на стол вторую шашку кофе, Семёнов сталкивает с края стола какую-то книжку, раскрытую на середине – она падает за него на небольшую груду других и захлопывается. Надо же! Людвиг Витгенштейн «Логико-философский трактат». Вот уж чего Птицын от Вольского-Семёнова не ожидал!..

Семёнов-Вольский приносит толстую тетрадь, достает из-под стола выдвижную ногу и поднимает наружное боковое крыло. Оно не такое выцветшее, цвета знакомо-свеже-салатового, а тетрадь на нём – старая, в девяносто шесть страниц – густо-бордового.

Стены вокруг, приятно аквамариновые, все исчерканы пеплом. Птицын не смотрит на сероватые граффити, но от этого они наоборот ещё больше шевелятся на краю его поля зрения, будто плывут.

Пока что на кухне не сказано ни одного слова. За три месяца Птицын тоже кое чему научился и пока что его хватает на такое молчание.

Семёнов-Вольский открывает тетрадь и Птицын убеждается, что, как он и думал, строчки лежат в ней без малейших вымарываний. Оттого, что карандаш едва касался бумаги они тоже выглядят пепельными, легчайшими. Вольский начинает читать вслух и они поднимаются его голосом, как дымок.

Обычно с Вольским Птицын ощущает себя деревянным. Или попросту неотесанным или грубо сколоченным и пустым. Сейчас эта деревянность и толстость тоже присутствует, но она какая-то гибкая, а вместо полости, в которой на манер там-тама отдавался бы голос Вольского, Птицын чувствует упругий присвист: так ветер поёт между прутьями.

Вольского прикуривает погасшую папиросу, не отрывая глаз от тетради. Теперь Птицын может смотреть на кончик папиросы, как, воспалившись, пятно смысла тускнеет, а потом медленно, медленно тлеет.

Присвист из голоса Семёнова пропадает. Голос становится льющимся, перетекающим. Птицын вдруг узнает в нём каждое слово – каждое, ведь так или иначе он тоже достигал их, но – по-отдельности. Сперва они вроде давались ему, но потом начинались мучения: как он их только не тасовал, они не соединялись так, чтобы потом не рассыпаться...

Вольский неожиданно чиркает недокуренной папиросой от стену и Птицын видит, как пепельный человечек, споткнувшийся о невидимое препятствие, летит в пустоту.

Птицын смотрит Вольскому прямо в глаза до тех пор, пока в них не появляется взгляд. Вообще-то голубые глаза Вольского огромны, бездонны, но если бывает в них взгляд, то всегда такой, как сейчас, безжалостный, лазерный, острый.

Он извлекает у Птицына откуда-то из-подо лба колышек. Поигрывает им, отблескивающим, будто бы говоря: вот оно, то, вокруг чего ты ходишь, вращая свои волевые шары.

Но Птицын не хочет ничего этого видеть и слышать. Он обхватывает голову руками, закрывает большими пальцами уши, а лицо опускает в ладони. Вместо терпкого запаха ивовой смолы в них какая-то горклость!

Птицын смотрит: его ладони испачканы пеплом. Он испачкался им, схватившись за голову!

Птицын подбегает к открытому наполовину окну, чтобы стряхнуть этот пепел, но ничего не выходит, его голову раздувает, как шар.

Птицыну приходится открыть вторую створку, иначе его голова не проходит.

Этот колышек, мелькает догадка. Сверкающий колышек, извлеченный Семёновым. Золотник его смысла. Семёнов убрал его и всё, чем Птицын заполнял и отяжелял свою голову, вытеснилось врывающейся в неё пустотой.

9

Едва успев это подумать, Птицын почувствовал, что он оторвался от пола. Ни ног, ни вообще остального тела, не ощущалось. Застрявший в проёме, он на удивление бесстрастно проговорил:

- Не проходит.

Ответом ему был все тот же струящийся голос, все те же убийственно знакомые строчки.

- Не проходит, - попытался повернуться он к Семёнову-Вольскому. Тот, кажется, встал, судя по голосу, продолжавшему чтение.

- Не проходит, – сказал он предельно четко и громко. И повторил еще раз. Похоже, звуки остаются по эту сторону его выросшей головы. Его не слышат. И, кажется, не видят: Семёнов-Вольский стоит у окна, раскрытого полностью – невидимый Птицын завис прямо под ним. Он и не заметил, как прошел или как Вольский распахнул ему створку – он смотрит на небо, так же как и в тетрадь, читает, будто дышит глазами. И вот до Птицына доносится присвист, холодяще знакомый. Так же свистели лезвия в руках Вольского.

Он даже успевает узнать и внезапную остановку – когда лезвия намертво замерли. И вот так же, как увидел он тогда лезвия у себя над ключицей - он непонятно как видит себя с высоты лежащим внизу: обе руки сзади, одна нога согнута слишком остро, как у споткнувшегося, вторая кажется отброшенной, будто бы за ненадобностью.

Птицыну даже не хочется проверять может ли он шевелиться. Он поражён – разве это не чудо: совпасть с собой же, с таким, как ты и задуман! Пусть так, в самый последний момент, но – совпасть!


Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.